Have you found a typo?
Select it, press CTRL+Enter
and send us a message.
Thank you for your help!
Claude-François-Xavier Millot (1726–1785) / Клод Франсуа Ксавье Милло

Древняя и новая история, от начала мира до настоящаго времени. Ч. 4

Description

Language of the original
French 
Full title
Древняя и новая история, от начала мира до настоящаго времени, содержащая в первых четырех частях историю египтян, китайцов, ассириян и вавилонян, финикиян, евреев, мидян и персов, индиян, скифов и цельтов, греков, римлян и кафагенян, с присовокуплением общих примечаний о других древних асийских народах; а в последующих пяти частях всех империй, королевств, республик и других владений, в Европе ныне известных. Сочинение г. аббата Милота, члена многих академий. Ч. 4
Translator
Михаил Иванович Багрянский  (1761–1813)
Place of publication
Moscow
Publisher
Иждивением Типографической компании: Тип. И. Лопухина
Publication year
1785
Number of pages
430 с.
Catalog number
4243
Location
RSL; LRAS; NLR; SPHL
Author of the description
Anna Plyuscheva

Text example

Original
Translation
P. 3

Celui-ci trouva d’abord un rival dans Maxence, fils de Maximien, que Rome & les soldats proclamèrent empereur. Incapable de se soutenir par lui-même, Maxence invita son pere à reprendre l’autorité impériale.

C. 5

Сей нашел немедленно соперника себе в Мексентии, сыне Максимиановом, которого Рим и воины провозгласили императором. Максентий, не в состоянии будучи устоять один сам с собою, просил отца своего принять паки императорскую власть.

P. 10

Rome délivrée d’un tyran, reçoit avec joie son libérateur ; le sénat consacre des temples sous son nom ; l’Afrique établit même des prêtres pour le culte de sa famille. La politique lui fit apparemment supporter ces restes d’idolâtrie <…>.

C. 12

Рим, освобожден от тирана, радостно приемлет своего избавителя; сенат посвящает храмы под его именем; Африка устанавливает жрецов для поклонения его семейству. По видимому политика побудила его терпеть сей остаток идолослужения.

P. 77

C’est à la foiblesse & à l’imprudence de ce prince, qu’on doit attribuer la plupart des maux qui infectèrent l’église, & qui refluoient nécessairement sur la société. Sous un sage empereur, ou les disputes auroient été moins violentes, ou du moins l’autorité suprême n’auroit pas été avilie.

C. 81

Слабости и малоумию сего государя приписать должно большую часть зол, которыми заразилась церковь, и которыя обращались по необходимости на общество. Под правлением мудрого императора или распри были бы не столь сильны, или бы по крайней мере высочайшая власть не унизилась.

P. 99

Il refuse de nommer son successeur ; il s’en rapporte au choix de ses amis, & ajoute qu’en bon citoyen, il souhaite d’être remplacé par un homme digne de gouverner la république.

C. 104

Он не хотел назначить себе преемника; положился в том на выбор друзей своих, и прибавил, что он как доброй гражданин, желает, чтобы его место занял человек достойной правления государством.

P. 117

On reproche à Valentinien plusieurs actes d’une rigueur excessive, qui approche de la tyrannie. Il avoit pour maxime, que la sévérité est l’ame de la justice, & que la justice est l’ame de la souveraineté.

C. 121

Укоряют Валентиниана во многих действиях чрезмерной суровости, которая походит на тиранство. Он почитал за правило, что строгость есть душа правосудия, [с. 122] а правосудие есть душа самодержавия.

P. 160

Le désordre augmenta de plus en plus ; & ce fut la principale cause des troubles continuels de l’Orient, où moines parvinrent [p. 161] à gouverner les peuples, à dominer même dans les cours ; ils acquirent tant de pouvoir qu’on ne put être évêque sans être moine.

C. 165

Безпорядица умножалась от часу более; и сие-то было главнейшей причиною безпрестанных беспокойств на востоке, [с. 166] где монахи снискали себе такое правление народов, утвердили господствование свое при дворах, в которых они такую получили власть, что могли все по желанию своему делать.

P. 166

Deux jeunes princes, plus foibles par leur caractère que par leur âge, en qui l’éducation n’avoit rien produit parce qu’elle avoit trouvé un fonds stérile, vont règner dans un temps d’orages, où de grands hommes auroient peine à soutenir le poids du gouvernement. Leurs ministres, des femmes, des eunuques règneront pour eux ; & l’empire, croulant de toutes parts, éprouvera tout à la fois les [p. 167] maux d’une administration vicieuse, & les coups d’une infinité d’ennemis étrangers.

C. 171

Два юных государя, слабейшие по свойству своему, нежели по возрасту, в котором воспитание ничего не произвело, для того что оно обрело в них безплодное основание, имеют царствовать в бурное время, когда и великие люди с трудом несли бы бремя правления. Министры их, жены, евнухи царствовали вместо них; и империя, потрясаемая со всех сторон, претерпит в одно время и бедствия порочного правления, и поражения бесчисленных посторонних врагов.

P. 197

C’est en les observant, que se forment la prudence & la politique. Rome sera toujours un grand spectacle, où l’on peut voir l’influence nécessaire des vices, des passions, des erreurs, d’un mauvais gouvernement, d’une grandeur excessive ; en un mot, de tout ce qui peut concourir au malheur des particuliers & à la ruine des empires.

C. 201

Из наблюдения и примечания их получается проницательность и политика. Рим всегда останется великим зрелищем, в котором можно будет видеть необходимое влияние пороков, страстей, заблуждений, худого правления, чрезмерного величества; словом, всего того, что может способствовать к бедствию частных людей и империй.

P. 201

Mais on ne prévoyoit rien ; & l’ordre civil & la puissance souveraine, tout tomboit en décadence.

C. 206

Но ничего не хотели предвидеть, и гражданской чин, и самодержавная власть, все приходило в упадок.

P. 218

Une de ses premières lois renferme la maxime la plus digne des vrais monarques : La majesté souverain, dit-il, se fait honneur, en se reconnoissant soumise aux lois. La puissance des lois est le fondement de la nôtre. Il y a plus de grandeur à leur obéir qu’à commander seul sans elles. C’est, dit M. le Beau plus grande leçon qu’un souverain ait jamais faite à ses pareils.

On trouve vers le même temps une loi de Théodose II, qui n’annonce pas à beaucoup près tant de sagesse. Il défend, comme crime de lèse-majesté, non-seulement de porter des étoffes de la teinture des ornemens impériaux, mais d’en garder chez soi. C’est-là qu’on reconnoît le despotisme.

C. 222

Один из первейших законов его заключает правило достойнейшее истинных монархов: самодержавное величество, говорит он, делает честь, когда признает себя подверженным законам. Сила законов есть основание нашего могущества. Более величества в повиновении им, нежели в начальствовании без них. Се самое, говорит г. ле-Бо, величайшее наставление, какое токмо давал самодержавец равным себе.

Около сего же времени сыскали некоторой Феодосиевой закон, которой не возвещает такой мудрости. Он запрещает, яко преступление оскорбления величества, не токмо носить штофы с вышитыми императорскими украшениями, но и хранить у себя. В сем видеть можно деспотство.

P. 304

<…> il sauva les débris de leur monarchie, moins pour se l’approprier que pour mettre des bornes à l’ambition de ce conquérant.

C. 276

<…> спас остатки монархии не столько для присвоения оных, сколько для предписания границ честолюбию сего завоевателя.

P. 289

Il représenta fortement par lettres à l’empereur que les princes n’ont aucun droit sur les esprits ; que leur puissance est bornée à la police extérieure ; qu’ils ne peuvent punir que les [p. 290] perturbateurs de l’ordre public. Justin répondit que, sans gêner les consciences, il pouvoit employer à son service ceux qu’il jugeoit à propos ; que l’ordre public exigeoit l’uniformité du culte <…>.

C. 292

Он сильно в письмах представил императору, что государи никакого права не имеют над разумами; что власть [с. 293] их ограничивается внешним правлением; что они могут наказывать токмо возмутителей народной тишины. Юстин ответствовал, что, не связуя совести, он мог употреблять в службу свою всех тех, кого ему угодно; что народное благоустройство требовало единообразия в богослужении <…>.

P. 314

Tandis que les généraux étoient occupés de vastes conquêtes, les matières de religion exerçoient toujours la vanité plutôt que le zèle de l’empereur. Il composoit des livres de théologie ; il décidoit en docteur de l’église, & le despotisme donnoit du poids à ses jugemens. Soyez de mon avis, dit-il un jour au pape Agapet, qui étoit allé à Constantinople, ou je vous reléguerai aux extrémités de l’empire. La plupart des évêques se soumettoient d’autant plus volontiers à ses sentimens, qu’il étendoit leur autorité sur les peuples.

C. 317

В то время, когда полководцы занимались обширными завоеваниями, духовныя распри упражняли не столько ревность, как тщеславие сего императора. Он сочинил богословские книги; решил яко учитель церковный, и деспотство давало перевес его мнениям. Будь со мной согласен, говорит он некогда папе Агапиту, или я зашлю тебя на край империи. Большая часть епископов покорялись тем охотнее мнениям его, что он расширял власть их над народами.

P. 317

Il acquitta sa parole, en traitant les Goths comme des Romains ; mais par une politique difficile à justifier, il s’assura de la personne du roi, & l’emmena à Constantinople. La jalousie de l’empereur, excitée par la méchanceté des courtisans, le rappeloit [p. 318] lui-même, sous prétexte de l’opposer à Chosroès, qui préparoit de nouvelles hostilités.

C. 320

Он сдержал свое слово и обходился с Готами, как с Римлянами; но по политике, которую нелегко оправдать, задержал он у себя короля, и вывел его в Константинополь. Ревность императора, возбужденная злобою придворных, отзывала его самого под видом отправления его против Косроя, который приуготовлялся к новым неприятельским действиям.

P. 335

Ainsi tomba la monarchie fondée par Théodoric, & relevée par Totila, deux princes comparables aux plus grands hommes. La nation gothique, pour laquelle Procope affecte tant de mépris, mérite les éloges & les regrets de quiconque ne se livre point aveuglément aux préjugés.

C. 337

Таким образом, пала монархия, Феодориком основанная и возвышенная Тотилою, двумя государями, которых сравнять можно с величайшими мужами. Готской народ, к которому Прокопий показывает толико презрения, заслуживает похвалы и сожаление всякого, кто [с. 338] отдается слепо предразсуждениям.